+7 (926) 960 00 40

Виталий ФИОЛЛЕНТ

Два Солнца

* * *

Огромный, безбрежный, тёмный океан вселенских вод, омываемый раскалённый шар гелия, взорвавшегося в начале начал, у истоков вечности, существовавшей со времён, который ни одна живая душа уже и не помнит, а зрит как данность и равновесное положение вещей и орбит, бережно хранил внутри своего вакуума тайну рождения и ухода.

В тишине, разрывающей сосуды и прорезающей их содержимое, – до краёв ли, или наполовину – безмятежно теплились круговороты света, в зрелости миллиардов лет подчиняемые законам физики и сконцентрировавшиеся в прочную, сомкнутую сферу, собирающую в круговерти плясок каменные великаны планет, подставляющих свои длани струящемуся теплу... Осыпавшись однажды, звёзды закружились вместе. Танец... иллюзорность... незримость и созерцание... Изумлённая детям Вечность вздохнула легко, и вздох тот пронёсся отголоском до самых отдалённых глубин океана, шепнула мудро, и шёпот тот расплескался искрами до самых затерянных детей. Возликовали те жизни и затрепетали перед водами вечности, свет проливая... дано им было много ли, мало – не ведали те, лишь уста разомкнули в возгласе ответном, и разлилось тепло на каменные исполины безжизненные. В звонком вскрике младенца опрокинулись те водами–океанами, зашипели обожжёнными равнинами с боками иссушенными, потрескавшимися, и пролились слёзы глубоко в сердца каждого из исполинов, обжигая их изнутри и вырывая наружу синие коконы – из слёз тех и вздоха того вышла стихия, укутавшая заботливо каждого исполина-младенца каменного, ибо сами они, беззащитные, вторить звёздам и смотреть в открытое лицо прародителя не в силах были: оглушающий тот глас, разрывающий. В кратковременной агонии рождения, вихрями осевшей на каждую макушечку–родничок младенца, явилось тепло, к которому устремился сиротливый пилигрим безбрежного океана – комета. В своём свадебном шлейфе веяла она мириады знаний, в семенах надёжно сокрытых. Мчавшаяся в глубинах океана со времён самого зарождения безбрежья, она тщетно и долго искала пристанище. И в своей брачной ночи нашла его на одном из исполинов, ставшим уже не каменном, чтобы раствориться в забвении... Мягкий исполин бережно принял спутницу в лоно своё и лишь вздохнул, пробуждаясь в жизни новой... Когда развеялась дремучая ночь, хлопьями на равнины осевшая, существовали уже луга и поля, реками–водами рассечённые, да ходили по ним и летали над ними души всевозможные...

Солнце вздохнуло в ответ океану: «Мы сотворили». Океан шепнул: «Да-аа-а...». И «да» это разнеслось до самых отдаленных берегов, услышанное всеми его детьми. Так дети постигли, что в колыбелях своих они не одни и окружает их напев Солнца-матери...

С тех пор затосковало Солнце и к Вечности взмолилось: «Мне дотянуться до детей-братьев и детей-сестёр моих хочется!». Вечность руками развела: «Я даровала тебе верных спутников в орбитах тесных, я поднесла тебе гелий и искру, тебе ли, кипящему, плакать?». Не ведало, что ответить Солнце, взволновалось, всплакнуло, беспомощно ручками длиною в млечный путь развело, синие шары своих спутников облизнуло...

– Они поблизости, они и вдалеке, – воскликнуло Солнце.

– Но они с тобой, – возразила Вечность.

– Я не смогу обнять их, мне одиноко.

– Мы вместе. Из тьмы ли, из света, но я взираю на тебя, – успокаивала Вечность.

Солнце задумалось: «...со мной...» и сквозь облака синих шаров кинуло взгляд на каждый уголок планеты, в каждую песчинку прокралось: там, сокрывшись ли в глубоких расщелинах величественных гор, затонув ли в глухом иле бездонных озёр, притаившись ли в ветвистых кронах цветущих деревьев или сухих стеблях пожухшей травы, миллиарды покорных глаз и молящихся слезинок взирало на него. И оно осознало: дети его кротко и благоговейно встречают тёплую суть сердца великого, сквозь кажущуюся пустоту океана текущую. И Вечность вторила:

– Здесь твой дом, твоя семья!

Шли дни, и Солнце глазом своим вездесущим озирало хоровод планет, нерушимой цепью вокруг него заведённый. Те беспечно кружились, подставляя разные бока струящемуся свету, а когда отворачивались, то подобиями отблесков играли друг с другом, опасаясь в тень погрузиться. И Солнце подумало: «Я в ответе за них».

– Да! – согласилась Вечность. – Именно тебе я вверила детей родных, тебе даровало силу великую, не расточить которую в веках и не состариться!

– Я буду вечно?

– Вы будете вечно...

– А что случится потом?

– Потом настанет вечность...

– Как ты?

– Мы будем вместе...

Солнце воссияло свежей силой, изумляясь и любуясь тому, как дети восхищённо вторят ему и расцветают.

– Смотри! Они рады мне! – ликовало Солнце.

– Конечно! Вы греете друг друга. В этом сила ваша, – улыбнулась Вечность, торжествуя озарению Солнца как ребёнку своему. – И я согреваю тебя.

– Я знаю! – высоко расплёскивалось Солнце по небосводу каждого дитя–планеты.

– Не позабудь это! – напутствовала Вечность.

Солнце чувствовало притяжение и связь с каждым ребёнком, кружившим рядом, и уравновешивалось само. Оно любило поутру разглядывать сквозь горизонт зарождающиеся несказанные пейзажи: то блестящую гладь морскую, с усердием испариной покрывавшуюся, то вершины хребтов горных, белыми морозными пиками в безбрежные пропасти осыпающиеся, то выгоревшие пески, над собой воздух цепенящие – разными были дети, вечным был рассвет, нескончаемым, музыкальным. Песни звучали повсюду, куда проникало взором Солнце: то бас эха в ущельях, то тонкий визг молодой зелени, наперебой ввысь тянущейся, навстречу теплу, то задумчивый гул вод, бескрайними тоннами меж материков расплескавшихся – все приветствовали новый день. Не было ни одного потаённого места, которое шар синий укрыл бы от Солнца: доверчиво подставлял он бока свои родителю. Так прошло ещё двадцать пять тысяч лет, а может, и одно мгновение, того уже не сосчитать и не измерить: краткий миг, одна мысль и полу-раздумие. А однажды...

А однажды, когда на мгновение в стройный, неминуемый ряд, издревле просчитанный эллипсами орбит, выстроились дети в строгую линию, друг за другом сокрывшись от Солнца, на секунду, на толику момента взглянуло то вдаль и узнало там подобие себя: яркое, кипящее, страстное и ласковое... блуждало оно совсем рядом – руку протяни – и точно так же согревало в колыбели детей, вверенных Вечностью.

Линия планет, исчезших в строгом построении, замерла недвижимо, цепенеющее равновесие удерживая, и стон безмолвия донёсся до Солнца. Распахнуло Солнце веко, руками изумлённо развело:

– Здравствуй, Создание!

Обернулось то удивлённо, вездесущим глазом возгораясь, и улыбнулось:

– Здравствуй, Солнце!

– Ты Солнце?

– Я – да.

– И я – Солнце! Скажи, – продолжало оно, – ты знаешь Вечность?

– Да! – полыхало то Солнце. – Она даровала мне жизнь...

Что-то сдвинулось в линии планет, диском тёмным за диск светлый уползая, и захороводили те в замоленных орбитах дальше, по пути своему извечному, ликуя Солнцу своему родному и песнь ему вторя.

С прежней любовью, но несколько отрешённо Солнце на детей взор кинуло и призадумалось: «Рядом со мной царит подобие моё». И мысли его обратились к далям недостижимым. Похолодели планеты: «Ты меркнешь, о, Солнце-мать!». Простонало то беззвучно в ответ: «Нет, я пылаю! Где-то есть половина моя, вторая». «Мы с тобой неделимы, мы!» – причитали дети, руки к Солнцу родному простирая. «Но есть второе равновесие, так же в себе замкнутое, видело я тепло его, которое мне протянулось» – печалилось Солнце. «Ты – тепло и Мир великий, – вторили дети со всех сторон. – Ты удерживаешь нас, обнимаешь, хранишь, из гнезда выпасть не даёшь!» «Да!» – соглашалось Солнце, а мысли его направлены были вдаль, и полыхало оно огнём новым, алым, синие шары прохладой облизывая.

Вечность вмешалась:

– Что взгрустнулось тебе, милое?

– Вкушало я то ли сон, то ли явь за просторами владения мне отворившуюся. Стремится сердце моё туда, разум охмеляя, устав горячую кровь по венам качать...

– Ведаю, что тревожит тебя, – успокаивала Вечность, – то зовётся словом Любовь.

– Любовь? – переспросило Солнце. – Не то ли это, что миллионы лет я подносило детям моим, на их главки-макушки изливая?

– У меня нет ответа тебе, – громом-эхом ответила Вечность. – Тебе ли, любовь проливающему, не знать!

Призадумалось Солнце, в недрах сердца своего ответ ища, отошло на мгновение, око притворив... И узрело оно в недрах родных, от глаз сторонних укрытых, целомудренное, белое сияние-ореол, разрумянивающееся в доли мгновения, поднесённого Вечностью, и в доли мгновения, ей же принадлежащего, затухающего. Искра зарождала искру бесконечной чередой, не угасая. Обожглось Солнце жаром тем, в совесть и суть свою погружённое, и залилось яркой краской стыда, к Вечности преклоняясь и молясь:

– Я всегда было сильным! – кричало оно. – Я всегда было горячим, и жар тот полыхал внутри и извне, пустоту поглощая и жизнь изливая! Мне казалось, что так будет вечно, что не закончится сила моя!

– В тебе по-прежнему сила! – возражала Вечность.

– Но я одно! – рыдало Солнце. – А поблизости есть второе одиночество, огнём рыдающее! Зачем ты уготовила нам муки?

– Не плачь, – опечалено улыбнулась проницательная Вечность, – от слёз своих скорбных угаснешь ты и равновесие погубишь! Тебе даровала я силу необъятную и волю невозмутимую, как сам океан! Отыщи в себе лишь мудрость. – Вечность обняла Солнце и покойно удалилась... молчаливый созерцатель.

Плыло Солнце, в полусне пребывая, детей своих с собой в океан увлекая, пристанища не находя. Рыдали дети, отчаявшейся матерью ведомые. Но по-прежнему не рассыпалась их незримая связь и равновесие – мудрость, подаренная прозорливой Вечностью в начале начал.

То отдалённые огни звездопадов манили Солнце, то призрачный шлейф млечного пути, то эфемерные и недосягаемые вспышки рождения новых детей океана – не сравняться, не остановить, не окликнуть. Океан тёмными водами ласкал Солнце, попутным ветром жар поддувая; несло по течению невесомо и уютно, но не было в течении том берегов или отмелей. Штиль... Спокойствие... Тишина...

Солнце знало, что Вечность никогда не обронит его, и оно хранило молчание. Вечность таилась, ликом безмятежным присутствуя и слёзы звездопада в своём подобии отражая. Безмолвие...

А однажды...

А однажды, переступив миллиард лет и расстояний бесконечности, взором не измеримый, но сердцем объятый, остановилось Солнце, обернулось взором вездесущим и вдаль заглянуло, туда, где давно уже хаживала Вечность. И узрело оно колыбели миров, отцами и матерями оберегаемые, и постигло в миг истину простую: дана была справедливо каждому творению в равной степени и сила, и мудрость и сама Жизнь. Взглянуло оно на детей своих испуганных и теплом с новой силой улыбнулось им:

– Здравствуйте, в вâс я само! Без вâс меня нет!

Дети робко посмотрели на солнце и засияли с прежней силой.

– Ты узрело! – ликовала Вечность, обретя голос. – Обернись окрест!

И Солнце в своём зените обвело лучами своими струящимися мудрость и покой мироздания, его окружавшего. Не пустым было то. Ответным. Море всколыхнулось вздохом свободным, торжественным и возрадовалось своему зрелому дитя.

– Посмотри, в какие прекрасные миры занесло тебя, усомнившееся семя, – продолжала Вечность. – Здесь не скончается твоя история, здесь дети твои преданные расцветут, и песнь та навеки на скрижалях океана слышаться будет!

– Я знаю, – свободно выдохнуло Солнце, – где-то миром сотворены и два солнца, в гармонии друг в друга перетекающие и детей в колыбели ласками осыпающие, а где-то – лишь одно, – оно беспомощно улыбнулось, – но истина, вверившая каждому собственный путь на небосводе, оказалась мудра. Я не смогу приблизиться ко второй половине, как бы близка она не была, – мы погубим друг друга, я не смогу низойти со своего пути и отринуть детей, мне доверенных, чтобы пуститься в полёт свободный, ибо полёт тот станет бесцельным, и в конце пути того обрету я ужасную агонию, в сгусток тёмный обратившись и собою ненасытно плоть собственную и океан вселенский пожираемый. Свет и тепло даруют мне дети! Я вечно буду с ними...

И в который раз Солнце принимало рассвет вместе с детьми своими. Оно заглянуло в глубины синих шаров и изведало там, так близко, в водах зеркальных и сушах материков, теплу внимавших, само себя: тёплое и нетленное. И Мир царил вечно!

Огромный, безбрежный, тёмный океан вселенских вод, омываемый раскалённый шар гелия, взорвавшегося в начале начал, у истоков вечности, существовавшей со времён, который ни одна живая душа уже и не помнит, а зрит как данность и равновесное положение вещей и орбит, бережно хранил внутри своего вакуума тайну рождения и ухода...

11–12 апреля 2006 года
Фото – 8 марта 2006 года

Виталий Фиоллент, «Два Солнца»